А МАТЬ НЕ ЗНАЛА НИ ОДНОЙ БУКВЫ
Автор о себе
Родился я в глубине белорусского Полесья, в д. Куритичи Петриковского района в 1936 году. Довоенное детство вспоминаю с трудом. Помню снежные морозные зимы, когда на улице, словно голодная волчица скулила вьюга, а мы с братом сидели на теплой печке под кожухом и слушали страишое, пробирающее до дрожи, завывание ветра в трубе. А утром отец с трудом приоткрывал занесенную снегом дверь сеней и, орудуя лопатой, откапывал медленную сугробом почти до крыши хату. Помню, что на Пасху мы все бегали босиком, было тепло и радостно.
Потом началась война.
По вечерам, со стороны Лунинца, небо озарялось заревом, оттуда слышались глухие орудийные раскаты. Мы понимали, что там шли бои, и вскоре война придет и к нам. Готовясь отражать врага, в лесах появились партизаны Однажды под вечер, они нагрянули к нам в хату и потребовали угощения. Мать накрыла стол, отец вынул из подполья самогонки, и они начали пить Отец тогда болел туберкулезом, плевался кровью, из-за этого его на фронт не взяли.
Напившись, партизаны начали к отцу придираться, мол, почему ты не на войне: Отец показал им свой белый билет, они его порвали, положили отца на лавку и били по спине шомполами. Мать попыталась защитить его. Двое партизан вывели ее в сени, их долго не было, потом они вместе с матерью появились, мать была заплаканная. Отец после этого долго не мог сесть, лежал на боку и стонал, а мать ему делала всякие примочки.
Вскоре немцы появились и у нас. Они ходили по деревне и трассирующими пулями поджигали дома. Помню, как двое немцев зашли в соседский дом, где жила Гордеева Ганна и долго из него не выходили. Мне с братом стало интересно, что они там делают. Мы подошли к хате, подтянулись на руках, заглянули в окно. Один из немцев насиловал хозяйку, а второй уже подтягивал штаны. Увидев в окне наши лица, он снял с плеча автомат и дал по окну очередь, но мы уже были далеко. И еще помню, что квартировавший в нашей хате немецкий офицер часто угощал нас шоколадом и показывал фотографии, на которых были жена его и дети. Потом нас увезли в Германию.
Вернувшись из Германии я долго не мог говорить на родном языке, говорил только на немецком. А гулять на улице с пацанами хотелось, но они меня к себе не принимали. Когда я появлялся на улице, гонялись за мной, кидали в меня камни и кричали: «Бей фашиста! ” В такие минуты я бежал в хату, утыкался заплаканным лицом в мамину юбку, и мы вместе садились на лавку и плакали. Потом мама терпеливо обучала меня по памяти русским словам, хотя сама была неграмотная и не знала ни одной буквы.
Затем была школа, в которую я ходил с пошитой мамой полотняной торбой. Помню, что писали мы на коричневой бумаге из каких-то мешков, а чернилами служил бурачный сок.
Вспоминаю, что, когда меня принимали в пионеры, учительница Мария Петровна сказала:
— Хотя ты и не достоин быть в пионерских рядах, но мы тебе прощаем.
И галстук на шею повязала. Зато в комсомол и партию меня не приняли. Вообще-то, немецкое пятно здорово подпортило мою биографию.
Помню, как трудно нам жилось в первые послевоенные годы. Питались щавелем и лебедой, хлеб пекли из щавелевых соцветий, молотой дубовой коры с примесью муки. Когда созрел урожай, мы пошли на колхозное поле собирать после убранного урожая колоски. Нас увидел колхозный бригадир Василь Ситница, который верхом на лошади объезжая поля. Мать мне велела с торбой колосьев спрятаться в ровчак. Бригадир к ней подъехал и, прогоняя с поля, стал стегать ее кнутом. Она бежала. а он за ней ехал и стегал. Старший брат решил за это бригадиру отомстить. Он сделач тайком от всех дубовую довбешку, набил в ее булаву гвоздей и хотел ночью подстеречь бригадира и ударить из-за угла в затылок. Но отец про это узнал, расколол довбешку на дрова, а брату сказал:
— Скажи спасибо, что бригадир не подал на мать в суд. а то припаями бы ей пять лет, как тетке Ганне, не посмотрели, что пять детей оставила.
Стихи я начал писать с пятого класса. Однажды послал два стихотворения в газету “Пионер Беларуси’’, их напечатали. Потам я участвовал в конкурсе на лучшее стихотворение про Сталина, занял в нем второе место. За это мне прислали собрание сочинений из десяти книг В.Шекспира. Вот выдержки из этого стихотворения:
Я слаулю народную прауду, свободу,
Велыкага Сталина — сонца народау.
Это меня вдохновило на дальнейшие литературные изыски, и я начал писать в газеты свои заметки о колхозных делах. И так наловчился, что мои короткие статейки печатали почти все. Обнаглев, начал писать критические маленькие фельетоны о неполадках в колхозном производстве. Меня подстерегли ночью, и избили так, что я долго не мог писать, так как били по пальцам правой руки. За напечатанные заметки пошли гонорары А денег-то в семье не было, колхоз платил пустыми палочками-трудоднями. И вдруг — мои заработки. Меня в семье зауважали, когда я писал — ходили на цыпочках, но в критику я больше не ударялся, отбили охоту. После повреждения правой, писать научился левой рукой. Потом меня забирали в армию, но на медкомиссии обнаружили туберкулез легких и вместо армейской койки я попая на больничную.
Сказалась долгая голодуха до помутнения в глазах. Лечился по больницам и санаториям три года. Болезнь начала отступать и я пошел на поправку. Когда окреп, женился на приезжей учительнице, которая потом увезла меня к себе на родину, в Россию, точнее — в Новозыбков.
Там для меня началась новая жизнь.
Уже будучи взрослый человеком с устоявшимся характером, я начал писать серьезные, осмысленные рассказы и посылал их в районную и областные газеты. Многие из них напечатали газеты “Брянский рабочий ” и “Брянский комсомолец ”. Один из них — “Литературная Россия ”.
Вскоре меня заметили и вызвали на областной семинар молодых писателей.
Там я впервые познакомился с секретарем Брянской писательской организации Владимиром Соколовым, известным писателем, бывшим командиром партизанского отряда и бывшим секретарем Брянского обкома партии. При разговоре наедине в его квартире, он мне посоветовал всерьез заняться литературой. Потом я часто бывал у него дома, там судьба подарила мне возможность встретиться с такими крупными писателями, как Петр Проскурин, Юлиан Семенов, Виль Липатов. Всем им Владимир Константинович Соколов представлял меня как будущего писателя. До сих пор помню их мудрые речи, деликатное отношение ко мне, начинающему.
Работая на Новозыбковской швейной фабрике конструктором, я часто бывал по служебным делам в Брянске и непременно навещал уже больного Соколова Потом в моей жизни появился еще один интересный человек — в 1978 году к нам в Новозыбков переехал на постоянное место жительства писатель-фантаст Анатолий Александрович Жареное, хорошо известный на Дальнем Востоке, где он прожил тридцать лет. Его книги издавала ‘Молодая гвардия ”. Полгода обучал меня Жареное писательскому ремеслу, им был подготовлен к изданию в той же “Молодой гвардии ” первый сборник моих рассказов. Но сборник так и не вышел, так как Анатолий Александрович неожиданно умер от инфаркта. Никогда не забыть мне этого интеллигентного прозорливого человека с ясными мыслями и уставшим чеховским взглядом.
Потом начали выходить мои книги, первая, вторая. Третья — уже в Белоруссии, куда я переехал на постоянное проживание. В 1994 году меня приняли в Союз писателей. Очень жалею, что я раскрылся как писатель в самое перестроечное время, когда правил бал хаос. Написанные мной книги оо сих пор лежат в столичных издательствах и они вряд ли будут выпущены – нет денег.
Пишу о том. что волнует, но больше о войне, она застряла в моей душе надолго и до сих пор не дает покоя. Меня постоянно мучил вопрос: зачем люди убивают друг Оруга? После долгих раздумий я пришел к однозначному выаойу войну почти всего а начинают люди с больной психикой, а жертвами ее становятся безобидные безусые юнцы, которых все те же бездарные неуравновешенные политики бросают в костер войны И в этом заключена огромная античеловеческая несправедливость.
Сегодняшняя молодежь мало знает о войне и это плохо. Подвиг народов в годы пережитого кошмара заслуживает того, чтобы о нем значу все молодые читатели. Великая Отечественная не должна уходить из памяти людской, она обязана наше беречь будущее от новых войн.
Василий ШАБАЛТАС.