ОТЦОВСКАЯ БАНЯ
Рассказ.
Торговцем Федька Сухорук стал не от хорошей жизни. Светлые его юношеские мечты очень скоро споткнулись о такое препятствие как недостаток образования. Хотя к этому он и не стремился и еще в школе, в которую ходил за четыре километра от своей деревни и где проучился восемь лет, доводил учителей до прединфарктного состояния своими выходками. Однако закончив городское ПТУ все же получил специальность слесаря и даже проработал на станкозаводе учеником полгода, избежав армейской службы по причине банального плоскостопия. Быстро понял, что на этом много не заработаешь и без сожаления покинул класс пролетариата, тем более общая обстановка в стране к тому времени этому стала способствовать.
Стал приторговывать привозным перекупленным товаром, открыл ларек, а затем, немного разбогатев, заимел и собственный магазинчик. Теперь не без гордости именовал свою профессию словом «предприниматель». Хотя, где ему было знать, что когда-то такие как он назывались просто – лавочники.
Набирал он себе в продавщицы молодых девчат, выпускниц торгово-кулинарного училища, которые за ту копейку, которую он именовал зарплатой, стояли за прилавком, выслушивая нудные и не совсем литературно правильные нотации новоиспеченного мелкого буржуа. Впрочем, большинство из них недолго задерживались у него и чаще найдя более приемлемые предложения, быстро ретировались из-под его надзорного руководящего ока.
В своей деревне он бывал редко. После смерти отца мать забрала жить к себе в соседний город ее дочь, родная Федькина сестра. Дом пустовал, хотя смотреть за ним он оставил соседа Митьку, бывшего колхозного тракториста, повредившего когда-то на этой профессии руку, забулдыгу и пропойцу, и приплачивая ему за труд сторожа половину пенсии по инвалидности, которую тот ежемесячно ходил получать на почту в соседнее село.
Давно бы он продал этот дом, да никому он был не нужен. Места были неухоженные, почти заброшенные, в деревне доживали свой век несколько семей стариков, да такие как Митька, которым уже некуда было податься. Правда, заимев машину, Федька в порядке инспекции заезжал сюда отдохнуть и покуражиться на природе и шашлыках с такими же как и он новыми русскими и их подругами, закатывая на всю деревню пьянку с песнями и свистом, от которой обходили его двор стороной еще помнившие его подростком бывшие знакомые родителей.
В тот день, после привоза очередной партии сигарет, водки и пива, он вспомнил про Ивана Купалу, праздник, который отмечали в его деревне всегда. Время было в самом начале рабочего дня, одному ехать не хотелось и он, объявив сегодняшний день выходным, предложил двум своим новым продавщицам смотаться расслабиться. Девушки, еще не уставшие от работы, пошептавшись между собой пошли в подсобку собираться. Пока Федька таскал в багажник выпивку и закуску, те успели навести нехитрый променаж, и представ перед Федькиными глазами, который успел про себя отметить, что хоть и не с обложки модельного журнала, но для сегодняшнего скороспелого случая сойдет, скомандовал.
–– Прыгайте в зад, – и чтобы прибодрить сделал комплимент, – Вас сегодня и по телеку показывать можно.
Дорога, хоть и была поначалу неутомительной, но с переездом на проселок, ухабы утрясли не только пассажирок, но и его самого. Поминутно поправляя прыгающий в руках руль и не забывая приглядывать за попутчицами, он лихо объезжал встречавшиеся колдобины и лужи. Одной из них, пухленькой и крупной в теле Оле, по известному закону физики еще удавалось сохранять равновесие, однако второй, худосочной Светке явно приходилось нелегко. Швыряло её на каждом ухабе так, что затылком стучалась о крышу.
Родная деревня вынырнула неожиданно из-за заросшего лесом пригорка. У крайнего, полуразвалившегося дома, в котором уже давно никто не жил, даже сохранился дорожный знак с ее названием.
– Вот и прикатили, – повернув голову к пассажиркам изрек водитель. – Скоро отдохнем.
Хата была на месте. Выпустив на волю притомленных с дороги девиц, он пошел открывать дверь, а вернувшись приказал спутницам перенести все продукты в дом, сам же хотел пойти искать Митьку. Тот, впрочем, скоро явился сам, заметив проезжающий мимо его ворот Федькин «фольксваген».
Убедившись, что тот прибыл не один, да еще с выпивкой, принялся сетовать на свою судьбу, выпрашивая дополнительный привесок к уже растраченному пенсиону и двухмесячным «сторожевым», как именовал материальную оплату своего труда у Федора Анисимовича. Глядя на мнущегося Митьку, то и дело поправлявшего здоровой рукой выцветшую бейсболку с надоравнным козырьком и надписью «Pokemon», Федька смилостивился:
– Наперед я тебе уже давал, вот даю еще тыщу на мелкие расходы, но смотри, – произнес покровительственным тоном, затем добавил. – Принеси-ка воды и дровец на баню, да затопи, что-то попариться захотелось. Да не забудь веников пару. Как будет все сделано, так налью, – и уже отвернувшись, добавил. – За работу.
Про баню он вспомнил по дороге, решив удивить, а заодно и потешить своих попутчиц, хотя ею он считай, уже много лет, со своего отъезда и не пользовался. В бытность свою деревенским жителем, только изредка помогал отцу ее топить, а заимев квартиру с удобствами в городе, считай напрочь утратил навыки общения с ее дровяными и лиственными принадлежностями.
В доме к этому времени прибрались. Накрыв стол привезенной с собой бумажной скатертью, девчата бойко расставляли бутылки и закуску, резали колбасу и копченое сало. Раскладывали на тарелке свежие огурцы и помидоры, откупорили газировку.
– Ну что, болезные, отошли с дороги. Сейчас отметим Купалу как и положено, раздеванием и купанием.
Те переглянулись.
– Да не бойтесь, речки тут нет, одна криница. Приготовлю я для вас баньку, чтобы поняли всю прелесть деревенскую. А для начала обмоем наш приезд,
И он, сев за стол, предложил поднять праздничных пятьдесят грамм, Возражений не последовало и вскоре слегка подвыпившая компания хором спела «Напилася я пьяна…»
За окном мелькнул Митька, таскавший воду в маленькую, стоявшую на огороде и уже заметно обветшавшую баньку, построенную ещё Федькиным отцом, из трубы которой вскоре появился и дымок.
Пойду помогу, а вы тут располагайтесь, Захватив со стола початую бутылку и бумажную тарелку с двумя бутербродами, он вышел во двор. Митька, только и ждавший этого, вынырнул неожиданно и пропел:
– Все в порядке, Анисимыч, через час можно веники замачивать. Только пусть немного вода покипит. И приняв из Федькиных рук обещанную прибавку, быстро ретировался в направлении своей хаты.
На разговор из избы вышла Светка. Уже освоившаяся в новой обстановке, она заложила руки за голову, повела глазами, будто ища кого-то.
«Иш, стерва, потягивается, – подумал Федька, перехватив ее взгляд. – Только что с нее взять, худоба. – И как бы поняв его мысли, вслед за ней на крыльце появилась Ольга. – Вот с этой я бы…» – жадно вглядываясь хмельным взором в аппетитные ягодицы и грудь четвёртого размера своей подчиненной, подумал Федька.
Неожиданно повернувшись, вспомнил про баню.
В полусумраке низкой парилки стоял туман. В печи догорали дрова. От нагретой воды из котла поднимался пар. Не знавшие уже много лет тепла, стены были покрыты плесенью и издавали резкий, неприятный запах. Митька хоть и прибрался немного, всё равно в углах осталось много разного мусора. Старая деревянная бадейка, высохшая от пустого стояния, пропускала воду, и она сочилась по ней, добираясь до подставы, тонкой струйкой стекала в щель в полу. Полуистлевшие мочалки свисали с двух вбитых в бревно сруба гвоздей. На подоконнике лежал мыльный огрызок – Митька не забыл принести.
– Ничего, – тихо сказал Федька, чтобы как-то подбодрить себя. – Пар всё смоет.
Кое как расставив по местам тазы, он вымел валявшимся здесь голиком пол, не забыв смести по углам паутину, протер тряпкой полок, достал из воды веник, стряхнул. Остатки сбрызнул на камни. Те зашипели. Березовик не осыпался, значит уже отмок. Ему стало жарко. Быстро открыв дверку печки, поворошил тлеющие уголья. «Всё, пора, – подумал он про себя, – можно париться». Закрыв вьюшку дымохода, пошёл назад в дом.
Оля и Света сидели на ступеньках крыльца и прижавшись друг к дружке, казалось, забыли про всё на свете. Только при федькином появлении чуть подняли глаза.
– Что раскисли. Сейчас париться пойдем.
– Только не все вместе. Мы, Фёдор Анисимович, не привыкли как-то… так
– Да не волнуйтесь, сначала вы, потом я… идёмте в хату, что-нибудь дам обтереться потом возьмёте.
Достав из стоящего в углу сундука два полотенца, лежавших там так, на всякий случай, протянул девицам.
– Идёмте покажу, как поддавать. А то наворотите… Веником то пользоваться умеете?
Уже в бане он деловито показал что и куда развешивать, чем плескать на камни, откуда обмываться.
– Если нужно спинку потереть, зовите, – уже развернувшись – намекнул Федька.
– Да знаем, знаем… Парились не раз – отозвались уже из-за прикрытой двери предбанника женские голоса.
Домой он сразу не пошел, прогулялся сначала по саду. Заросший бурьяном, тот уже совсем не напоминал то, что ему помнилось с детства. Вот здесь они с отцом собирали яблоки. Они были румяные и душистые. Ему сразу вспомнился их запах. Совсем не такие, которые лежали у него в магазине. Посмотрел вверх, на ветки, завязей не было видно, и подумал, что яблок в этом году совсем не будет, год выдался неурожайным.
Полчаса пролетели незаметно и дорожка опять привела его к дому. Вот и портреты родителей на стене: ретушированные фотографии в деревянных рамках. Почему их никто отсюда не забрал? Отец уж очень как-то строго глядел на него и под этим взглядом Федька съёжился и отвернулся.
«Что это я совсем раскис», – подумал он про себя. Подошёл к столу, присел, налил себе из откупоренной бутылки, выпил. Настроение немного поднялось. Захотелось чего-то такого необычного… Нос уловил слабый запах косметики, которой, казалось, теперь был пропитан воздух в комнате… Этот запах женского присутствия дурманил и поглощал всё его внимание. Он представил пышную Олину фигуру в бане, стоящую у печи и перед глазами возникли образы из его любвеобильной жизни.
Вышел на крыльцо. Ноги сами собой потянули его в сад. Вот и двери предбанника. Хотел постучать. Но там было тихо, приоткрыл дверь. На вешалке висели юбки, блузки и женское бельё. Быстро стянул с себя брюки и рубашку, бросил на лавку трусы… Хотел снять и золотой крестик, но, подумав, оставил. Смело взялся за ручку парилки, рванул на себя…
– А вот и я, не соскучи… – его фраза оборвалась на полуслове.
В полутьме, в клубах пара он даже не увидел, скорее почувствовал неладное. Он ожидал всего: визга, крика, удара веником в лицо, вылитой на голову воды… но ничего этого не было. На полу бани лежала, свернувшись на боку Оля, рядом с ней сидела уставивши взгляд в пол её подруга. Их розовые, ещё незагоревшие тела светлыми пятнами, несмотря на совсем слабый свет из оконца, резко контрастировали с тёмными досками половиц. Его появление не произвело ровно никакого впечатления. Света лишь повернула голову в его сторону и снова опустила невидящие ничего глаза вниз.
По голой спине Федьки пробежали мурашки. «Укокошил девок, угорели – резанула первая мысль. – За это не отделаться просто так…».
Убедившись, что Оля дышит, первой начал вытаскивать Свету: полегче вроде бы. Обхватив её сзади за подмышки, потянул к двери. Скользкое девичье тело выпадало из рук, Несколько раз пытался поставить на ноги, но та тихо и ватно опять сползала на пол. Чтобы не уронить, он сильнее просунул руки, взяв пальцы на замок, теснее прижал к себе, так что её маленькие груди оказались зажаты под его ладонями, а спина и ягодицы прижались к животу. Но это не только не подействовало на него, но наоборот, ещё сильнее пробудило в нём чувство страха. Это увеличило силы. Никогда бы раньше он не подумал, что эта худенькая девушка окажется такой тяжёлой. «Вправду, наверно, говорят, что покойники…» – подвернулось неожиданное изречение. И тут же отогнал от себя эту мысль, тем более вытащив Светку из бани, и посадив её на траву, вспомнил и про Олю.
«Эту мне одному не вытащить – надо позвать Митьку – мелькнула здравая в быстро протрезвевшей голове мысль. Распахнув настежь двери бани и подперев их кольями, чтобы вышел угар, рванул к калитке, но пробежав несколько шагов, быстро ретировался, сообразив, что бежать голым по улице вроде не пристало. Натянув трусы, а заодно прикрыв начавшую приходить в себя Светку полотенцем, выбежал за ворота. Со стороны Митькиной хаты поднялась с уличной скамейки и двинулась навстречу знакомая фигура: Митька уже давно ждал новой возможности опохмелиться. Позвав его взмахом руки, Федька бегом вернулся назад,
Увидев лежащую возле бани неодетую Светку Митька всё понял. Забежав в баню они попытались подтянуть Олю к двери, но её большое тело, теперь представшее перед ними во всей женской красоте, плохо поддавалось их совместным усилиям. Единственное, что им удалось, это повернуть девицу лицом вверх.
– Ничего, Анисимыч, бери за руки, а я попробую с другой стороны… – И он одной здоровой рукой ухватил её за ногу. Общими усилиями кое-как удалось подтянуть к двери. – Давай поднимем и вынесем на плечах, – наконец изрёк он. – перетянуть через порог всё равно не сможем.
Слегка приподняв туловище девушки и заложив её руки себе на плечи, они общими усилиями наконец-то смогли перенести Олю через порог и затем вынести в сад. Её ноги волочились по полу и траве, голова и мокрые волосы свисали вниз, а большие груди мягко прижимались к их лицам. Но Федька уже ничего этого не замечал. «Только бы была жива – думал он, – иначе отсидки не миновать».
Положив Олю на траву рядом со Светкой они присели перевести дух. Теперь, на дневном свету, Олино тело показалось ещё роскошнее и заманчивее. В другое время он не преминул бы её облапать… Но теперь и мыслей таких не возникло.
– Когдысь у нас тоже молодуха угорела, – вдруг изрёк Митька, – ты, Анисимыч, ещё мальцом тогда бегал. – Красивая баба была. Так и не спасли. Похоронили…
– Ты не каркай, надо скорую вызвать, – Федька снял с вешалки предбанника брюки и достал из кармана мобильник, но вспомнив, что деревня не в зоне приёма, а обычный телефон давно отключили, засунул обратно.
– Скорая к нам дорогу десять лет назад как забыла. Надо чего-нибудь дать понюхать, а то точно помрёт… У тебя, Анисимыч, что-нибудь в аптечке есть? А то я могу сбегать, у моей соседки нашатырь должен быть, она когда-то санитаркой в фершалском пункте работала… – затем добавил – надо её чем-нибудь накрыть. А то что ж, так голой и лежать? Недолго и простудиться.
– Бегом позови. А я пока у себя посмотрю.
Убедившись, что никаких медикаментов не сохранилось, он, набрав в доме старых одеял, простыни и покрывало с кровати, постелил их на траве подле девушек, подтянул на одно из них Светку, которая уже начала приходить в себя. Взялся было за Олю, но смог только перевернуть её и убедиться, что она жива и дышит.
– Что ж ты, бесстыдник, девок-то уморил, – услышал Федька вдруг за спиной строгий старческий голос. Он обернулся. Сзади, опираясь на палку стояла тётка Фрося, давняя знакомая его матери, из-за плеча которой выглядывал Митька. Глядя на суетящегося перед двумя голыми женскими телами Федьку, он изрёк:
– Вот, тётя Фрося, угорели. Фёдор Анисимыч в баньке хотел их помыть, да наверно рано закрыл трубу.
– То-то я вижу, что хотел. Штаны хотя бы надел, шалапут. Видно ничему тебя жизнь так и не научила, – проворчала старая Фрося. – А еще с крестом на шее.
Мельком взглянув на неё и закрыв ладонью крестик, Федька ничего не ответил. Лишь обратился к Митьке:
– Помоги хоть переложить с травы.
Они опять с трудом приподняли Олю и уложили на одеяло.
– Отойдите, срамотники, хоть бы чем прикрыли, а то греховодить все вы мастера. – Она вынула откуда-то баночку с крышкой, открыла и поднесла к лицам девушек, затем, пока Федька накрывал их простынями, протёрла содержимым виски и лбы.
– Нашатырь кончился, вот хрену тертого даю понюхать – заметила она.
Светка закашляла, затем приподняла голову. Непонимающим взглядом посмотрела вокруг, увидев лежащую рядом голую подругу инстинктивно натянула на себя простыню.
– Ну вот, голубушка, отошла понемногу, – произнесла наклонившаяся над ней женщина. – и вторая, думаю, придёт в себя скоро. – Продолжила тётя Фрося, заметив, дёрнувшееся Олино лицо. – Да разве можно после выпивки идти париться. Мало угара, так ещё и давление у них после твоей горилки в бане понизилось. Жаль, нечем измерить. Надо бы их в хату перенести, да дать отлежаться.
Олино лицо вдруг перекосила гримаса. Перевернувшись на другой бок она наклонилась к траве и из ее рта пошла обильная рвота.
– Ну, теперь точно полегчает, – заметила тетя Фрося. – А ты, – обратилась она к Федьке, переведи их в хату и уложи в постель. К вечеру оклемаются.
Кое-как обернувшись простынями девушки в сопровождении тройного эскорта тихо побрели к дому. Убедившись, что теперь ничего страшного уже не случится, Фрося, стуча палкой по половицам повернулась к выходу. Федька нашел кошелек и попытался сунуть ей деньги, но та только посмотрела на него и, кивнув на портрет отца, изрекла:
– Был бы жив твой батька, выпорол бы тебя, чтоб неповадно было, – затем махнула в его сторону рукой и затворила за собой дверь.
От перенесённых волнений Федька совсем забыл и про баню, и про ужин. Глядя на лежавших рядом под одеялом на кровати девушек, уже пришедших в себя и тихо разговаривавших между собой, он уже втайне радовался такому разрешению событий. Хоть и не верил Федька в Бога, но поклялся себе непременно пойти после этого в церковь и поставить свечи за здравие и поблагодарить Всевышнего за спасение невинных душ и милость к нему.
Тётя Фрося оставила ему весь тертый хрен, что принесла с собой и он время от времени давал девушкам понюхать. До вечера те так и не поднялись, жалуясь на головную боль и общую усталость.
Оставив девушек одних Федька ушёл спать в машину. Несколько раз ночью мимо проходил Митька, заглядывая в лобовое стекло, – наверно опять хотел выпить, – но Федька притворился спящим.
Утром, заглянув в дом, он увидел, что Оля и Света уже давно встали и одетыми ждали его. В комнате всё было уже прибрано, остатки вчерашней трапезы лежали в сумке, постель застелена. На предложение Федьки позавтракать, они ответили, что хотят только одного – скорее уехать отсюда.
Уже сев за руль, Федька что-то вспомнил. Вернувшись в дом, подошел к портрету отца, висевшему на стене, снял его, что-то прошептав про себя и, сунув под мышку, быстро вернулся назад.
– Положите сзади, – попросил он девушек, передавая фотографию в рамке.
Проезжая мимо Митьки, казалось так и не ложившегося спать, Федька только сказал ему, чтобы тот взял себе оставленную сумку в хате, и они покатили назад в город. Всю обратную дорогу пассажирки молчали и избегая взглядов с ним, смотрели в окно. Федька хотел хоть чем-нибудь прибодрить их, но это ни к чему не привело.
Расставаясь с девушками, Федька разрешил сегодня на работу не входить и простоял у прилавка весь день сам. На следующий день обе его подчинённых принесли ему заявления на увольнение. Федька подумал и подписал, Чуть поостыв, на другой день написал объявление в газету о появившейся у него вакансии.
Вечером, встретив строгий взгляд отца с портрета, который он поставил у себя в комнате, Федька нахмурился и повернул фотографию лицом к стене. Затем отвернулся, подошел к серванту, достал стоявшую там бутылку коньяка и налил стопку. Неумело перекрестился, вспомнив как этому его учила мать, и затем попытался вспомнить что она при этом говорила. Ничего в голову не приходило; он немного помолчал, затем произнес как бы в сторону.
– Ну, дай Бог, не последняя, – после чего выпил то, что было налито и, поставив на место бутылку, отправился спать.
Через три дня, принимая на работу новую продавщицу и перечисляя ей ее обязанности, никаких угрызений совести он уже не испытывал. Сходить в церковь он так и не решился, отложив ее посещение на более позднее и подходящее для этого случая время.
2018 г.
Константин Попов