ОТРЫВОК (ГЛАВА) ИЗ РОМАНА “СТРАНА МОЕГО ДЕТСТВА”
— Расскажи мне что-нибудь…
Папа тихий. как будто спит. И только потому, что его пальцы поглаживают мои волосы, я знаю: он не спит.
— Ладно, — говорит папа, — расскажу… Мы вам не помешаем? — спрашивает он кого-то. Наверно, старичка.
Но никто не отвечает.
По-прежнему постукивает поезд. И еще я слышу слабый свист и шелест. Может быть, это дышит старичок волшебник. Я вглядываюсь в его сторону и в пробежавшем свете вижу: подрагивает бородка, похожая на дым.
— Я расскажу тебе про одного мальчика… Еще меньше тебя… И про его друзей-товарищей. Хочешь?
— Конечно.
— Тогда слушай…
Я вся вздрагиваю от удовольствия и поджимаю коленки чуть ли не к подбородку.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Повесть о Красной улице.
1. Почему улица Красная?.. Дед Свирид… Немцы… Антошина мама… Люди из серой тюрьмы…
В одном небольшом городке жил восьмилетний мальчик по имени Антон, Антоша… А город звали Новохатском.
Антоша думал, что это огромный город. На многих улицах он еще ни разу не бывал, что делается за шумной базарной площадью, за высоким собором, за серой тюрьмой, за тенистым городским садом, Антоша и представить себе не мог.
Самая главная Антошина улица, где он проводил все дни и вечера, именовалась Красной, и площадь куда эта улица впадала, как ручей или речка в озеро, тоже звалась Красной.
Почему?
На это «почему» никто точно не мог ответить. Одни говорили: всегда так звалась. Другие попросту отмалчивались.
И только дед Свирид, лысый как булыжник базарной мостовой, однажды, когда Антоша спросил: «Дедушка Свирид, а почему наша улица Красная?», наклонился к мальчику и так сощурил глаза, что их вовсе даже и не стало, положил одну руку на Антошино плечо, а другой показал ему улицу и недалекую площадь: «Дивись, малый…»
Антоша по сто или двести раз на дню пробегал по улице. Он хорошо знал все уличные заборы: какого они цвета, где в них щели, а где замшелые доски слабо приколочены; на чьем дворе собака и как ее кличут. Он знал почти каждое дерево в ближайших садах и мог с закрытыми глазами, на ощупь, по коре отличить антоновку от титовки, боровинку от белого налива, вишню от сливы.
Но никогда Антоша не смотрел на всю улицу сразу.
Сначала он прищурился, как дед Свирид. Но сквозь густые ресницы почти ничего не увидел. И тогда Антоша широко раскрыл глаза.
Была весна…
Каштаны крепко держали зелеными руками свои цветы, похожие на подсвечники. Пчелы, как огоньки, летали от свечи к свече, жужжали, точно грозились зажечь деревья.
В последнюю минуту солнечный луч показывал пчелам кленовую сладкую кашку, и они жадно набрасывались на нее, забыв о каштанах. Яблони, привстав на цыпочки, выглядывали из-за потрескавшихся заборов и хвастались перед пчелами: смотрите, какие у нас белые, розовые и очень душистые цветы, вы таких еще никогда не пробовали. Попробуйте…
Видно было, как за сквозными заборами, не в силах взлететь, били по высокой траве тяжелыми крыльями вишни и теряли вокруг белые перья. Чистое и ласковое небо висело над садами. Хотелось побежать на самый край площади и немного дальше, за собор, где небо почти дотрагивалось до земли.
— Красиво! — Антоша с удивлением посмотрел на деда Свирида, будто дед только что все это так хорошо украсил.
— Красно… — отозвался дед Свирид и легонько дотронулся шершавыми пальцами до Антошиной щеки.
Мальчик повторил «красно» и еще раз оглянулся вокруг. А когда повернулся к деду, того уже рядом не было, он словно растаял в свете и зелени.
По улице шли немцы.
Немцы шли и старательно били ногами мягкую землю. Серая и желтая пыль прятала от немцев каштаны, яблони, вишни. Зло жужжали пчелы, и даже небо нахмурилось, как перед грозой.
Антоша молча, без всякого удовольствия смотрел на немцев, хотя они шагали нарочно не сгибаясь, прямые и строгие как палки, а толстый офицер — он вышагивал сбоку — весь блестящий точно самовар, только что вычищенный кирпичом.
Мальчику захотелось есть. Он побежал домой, подпрыгивая поочередно на правой и левой ноге, и еще издали увидел во дворе мать. Она снимала с веревки белье.
— Мам, мам! Хочу есть, хлеба хочу!
— Молчи уж, пострел, — тихо сказала мать и пошла впереди Антоши с огромным ворохом белья, пахнущего прудом и солнцем.
Она бросила белье на широкую скамью, сняла с полки и поставила перед сыном на стол тарелку с двумя картофелинами, очищенными от кожуры, щепотью соли и несколькими, совсем худенькими кружочками лука.
Все это было здорово вкусно, но — мало.
— Еще хочу, — на всякий случай попросил Антоша. Ему бы десяток таких картофелин, целую луковицу да добрый ломоть хлеба.
— Всё, — развела руками мать, — всё тебе отдала… Вот вернется отец и привезет нам картошки, и соли, и хлеба…
— И хлеба? — недоверчиво спросил Антоша.
— И хлеба.
— И много всего он привезет?
— Много, много.
— А скоро он приедет-то?
Мать вздохнула и пожала плечами. Она взяла с шестка утюг, который светился красными щелочками, лизнула палец, осторожно провела им по блестящей подошве утюга. Утюг зашипел: в самый раз гладить.
Мать стирала белье немецким офицерам. За стирку платили картошкой, солью, хлебом, а случалось, что и ничем не платили.
А отец все не возвращался. И писем от него не было. Да и какие письма могли быть, когда в городе немцы.
Мальчик бегал по Красной улице, смотрел в одну и в другую сторону — не появится ли отец с мешками, полными хлеба, лука, а может быть, даже сахара, вкус которого Антоша почти забыл.
* * *
Нередко по вечерам из серой тюрьмы, что пряталась за собором, немецкие солдаты вели по Красной улице оборванных, худых людей.
Люди шли и всё смотрели вперед сухими и воспаленными глазами, и немецкие солдаты отворачивали от них головы, громче топали, поднимали пыль, наверно для того, чтобы не видеть глаз худых и оборванных людей.
Но глаза их все равно были видны. Жители Красной улицы, большие и малые, шли и шли за ними, пока можно было идти. А женщины почему-то плакали.
2. Федька Носарь… Ленька Цыган… Тамара с двумя косичками… Почему в пруду нельзя купаться?.. Жорж и его красная книга…
Таких ребят, как Антоша, на Красной улнце жило немало. Например, Федька Носарь, веснушчатый коренастый парень с беловолосой головой и очень большим острым носом. Может быть, его н звали поэтому — Носарь.
И еще был Ленька Козак с черными как сажа глазами, кучерявый, с густыми широкими бровями, которые почти сходились на переносице. Все звали его не Ленька Козак, а Ленька Цыган.
Жила на Красной улице и девочка Тамара, Тома с двумя рыжими, торчащими как рожки косичками. Она любила прыгать на одной ноге. А когда прыгала, две ее рыжие косички тоже прыгали туда и сюда, глаза блестели и носик тоже блестел…
Вчетвером они бегали по улице, площади, а иной раз и по базару, где по средам и пятницам продавали конфеты и пряники, бублики и белый хлеб, кур и свиней, воблу и даже живых коров.
Они бегали и на пруд. Над прудом очень низко склонились ивы и прятали от людей, от солнца, от неба воду.
Но так только издали казалось. Стоило подойти поближе, деревья расступались: пожалуйста, смотрите сколько угодно, мы не жадные.
И тот, кто хотел, видел: с одного края пруд густо покрыт ряской, и по ряске тяжело плавают утки. Время от времени одна из уток показывает розовые лапы с перепонками. И когда начинаешь думать: утка так и будет всегда болтать над прудом чистыми розовыми нoraми. она высовывала голову, отфыркивалась, что-то аппетитно глотала. Можво было не сомневаться, что утка глотает лягушку. Лягушек много водилось в пруду, По вечерам, а особенно лунными ночами они здорово драли глотки. Наверно, лягушки думали, что красиво поют, потому так старались.
На низких мостках, выдвинутых почти до середины пруда, женщины стирали белье. И Антошина мать тоже стирала белье в пруду.
Она долго полоскала в воде штаны и рубахи. Потом изо всех сил била белье вальком. Может быть, она в это время думала о немецких офицерах, когда изо всех сил хлестала тяжелым вальком их белье.
В пруду некоторые купались…
Антоша тоже хотел купаться в пруду, как Федька Носарь и Ленька Цыган, но, стоило ему спрятаться за явой я незаметно стащить с себя рубаху, он почти всегда слышал:
— Антоша, пострел ты этакий, вылазь сейчас же из этой грязной воды… Утонешь, горе ты мое.
Хотя в самом глубоком месте Антоше было по грудь.
Да разве мама поймет?
Она стоят на мостках, сжимает красной мокрод рукой валек, вода, а может быть пот, блестит на ее лице, а глаза не обещают ничего хорошего.
Если мамы не было на пруду, Антоша купался: он был ничем не хуже других. И вода в пруду не такая уж грязная. Вода как вода.
И не могла она быть грязной: белье после стирки становилось белым как снег, а в грязной воде не очень то станешь как снег.
Мама, наверно, нарочно говорила, что вода грязная, — она просто не хотела, чтобы Антоша утонул. А он и сам не собирался тонуть. Зачем тонуть, когда можно просто так плавать, нырять, разгонять во все стороны уток и зеленую воду.
* * *
Жил на Красной улице еще один мальчик, по имени Жорж. Это был сын хозяина дома Григория Михайловича Старикова. Григорию Михайловичу принадлежал не только дом, где квартировали Антоша с матерью, но и дома Федьки Носаря, Леньки Цыгана, Тамары. Ему принадлежали и сады за этими домами со всеми яблоками, грушами, сливами, вишнями, со всеми пчелами, бабочками и птицами.
И лавка на базаре, в которой кроме железной двери, железных ставен, железного прилавка имелись еще жирные воблы, конфеты, мука, патока, керосин и гвозди.
Четыре собаки — рыжий в черных пятнах Шалун, желтый с коричневыми ушами Соловей, серый с белыми тонкими лапами и острой мордой Рекс, пушистый, как облако, Бобик —тоже принадлежали Григорию Михайловичу Старикову.
Жорж стучал по садовой траве зеленоватой, в белом носке и белой туфле ножкой, похожей на лапку Рекса, и говорил почти так же, как Григорий Михайлович, только еще писклявей:
— Э