ГОРОД СТРОИТСЯ

Город строится

Глава из романа

О! Майн либер Готт! Наконец-то немцев переодели! Вместо тряпья, что было когда-то формою вермахта, одели их в темно-синие комбинезоны. На голову — кепи такого же цвета. А вместо колодок тех самодельных, «на березовом ходу», — дали ботинки добротные с кожаным верхом.

И ежемесячно каждый теперь расписывался в ведомости денежной и знал, сколько советских рублей, заработанных созиданием, на его имя в сберкассу пойдет и сколько получит он на руки перед отъездом в свою Фатерланд.

Основное строительство в городе велось на промышленных объектах. И на каждом объекте теперь работали немцы.

И если раньше колонны унылых, не в ногу бредущих людей горожанам казались безликою массой, в которой каждый был неразличим, потому что потребности не было в этом, то теперь эти немцы воспринимались иначе.

На стройки являлись уже не просто гансы, фрицы, вальтеры, но Гансы, Фрицы, Вальтеры! Потому, что каждый стал необходим, как исполнитель работы специальной, входящей в общее дело.

И каждый немец стал заметен. В нем горожане человека разглядели. Теперь имя каждого немца зазвучало, хоть подчас и на русский манер.

И стали немцы улыбаться чаще. И возникла у них потребность русские слова запоминать и выражения, чтобы те, с кем работаешь, и тебя понимали.

С немцами в помощниках возрождалась промышленность города.

И только вздыбленные руины городских кварталов, как забытые могилы, все еще бурьянились и безжизненно молчали. Лишь иногда, разбуженные ветром, угрюмо гудели арматурой изувеченной да неуютными дождливыми ночами выли голосами бездомных собак и кошек. Было там сумно и пустынно.

Но вот на руины кварталов перебросили женщин. Наших, стожильных советских женщин! Всегда их бросали туда, где было все непосильное и неподъемное! Бросали безжалостно, как что-то чуждое всем, но живучее, не имеющее права в нечеловеческих условиях труда и быта погибнуть или сломаться, как способна ломаться очень ценная техника железная!

С молодым задором и творческой выдумкой, после обучения в училищах ФЗО, на стройки пришла молодежь.

И кварталы домов подниматься стали, вырастая из руин и пепла.

С пуском электростанции в дома и бараки пришло электричество.

Город строился в радостном темпе. На глазах у людей росли этажи. Увлеченный всеобщим подъемом, трудился каждый на месте своем, с терпением нужду переживая, как временную неурядицу, потому что мечтою желанной его будущее согревало.

Вальтера повысили в должности, и теперь его рота успешно строила бойлерную станцию и прокладывала нити инженерных коммуникаций.

Как-то к бойлерной на черной лошади и бричке черной подъехал Берман-герой. Немцы, как дети, проявили интерес к нему, будто век не видали камрада, хотя в лагере деться некуда друг от друга. Интерес этот вызван был тем, что Бермана переодели. На нем был темно-синий комбинезон и такого же цвета кепи, а на ногах добротные рабочие ботинки. И работал он теперь в ветеринарной лечебнице и был несказанно доволен. Одно было плохо: он не знал ничего о семье своей, затерявшейся в Гамбурге перед самым налетом англоязычников.

— Сейчас радио сказало, что в Венгрии на выборах победили коммунисты, — пришел с новостью бригадир монтажников Суровикин. — Скоро вся Европа будет нашей. Во дела! Туда-сюда, и вы домой поедете. Будете сами решать, какую Германию строить.

— Нам решать? — закрутил головой Берман. — Нам? Нет… Немец будет хотеть, а Сталин будет смотреть? О-о! Такой нет никогда… Сталин будет хотеть! Сталин будет говорить! А немец будет делать стойка «смирно» унд рука под «козырку».

— Я бы поспорил с тобой на бутылку, дак ты ж убежишь в свою Германию, — пошутил Суровикин.

А Мюллер Фриц, в составе бригады городских рабочих, трудился электрогазосварщиком на теплотрассе. После тупой и опротивевшей долбежки на руинах — эта работа была настоящая! Примерно такая же, что была у него в Фатерланд на заводе Volkswagen-Stadt DS KDF Wagens до призыва в вермахт!

С Фрицем теперь Валерик встречался не часто: были заняты оба. Фриц — настоящей работой, Валерик — походами в лес за грибами да ягодами.

А Себастьян напросился работать на лошади возчиком, за что девчата из ФЗО прозвали его подводником. И на вопрос непонятливого поясняли:

— Дак на подводе ж работает!

И добавляли задиристо:

— Рыжий!

Руководить Строительно-монтажным правлением, в котором трудились Валеркины немцы, был назначен Иван Кузьмич.

Как-то на перекуре Кузьмич спросил Фрица:

— Вот ты скоро, наверно, уедешь домой, а мне хочется знать, что тебя удивило у нас? Удивило же что-то тебя, а, Фриц?

— О, йа, йа! Удивило, удивило, Кузьмич! Кушать нету, хата нету, абер колыска, колыска, колыска! Киндер, киндер, ребятенка, елки-палки! Русиш фрау — дас ист гут матка!

— Ну, это, брат, дело такое…. Вот вернетесь домой, и у вас будут те же колыски и ребятенки! В этом деле, наверно, бабы везде одинаковы. Хотя, вряд ли… Наши русские бабоньки на плечах своих вынесли все: и детей, и войну, и страну… Какая баба в мире способна на это?

И себе же ответил:

— Да никакая! Только женщины наши способны так безоглядно собой рисковать. А пожалуй, и жертвовать…

И добавил раздумчиво, вспомнив что-то свое:

— Сознательно и безоглядно жертвовать собой.

А Мюллер Фриц утаил, при себе оставил самое искреннее. Не признался, что этот народ и эта страна с каждым днем становятся ему милее.

Как-то к новому дому, где немцы и городские строители выполняли отделочные работы, Себастьян на подводе доски привез. Стопкой сложил у стены и на них же присел отдохнуть, поставив лошадь под дерево в тень.

— Досок еще подвези, да бери без сучков: на подмостки ребятам, — вышел Кузьмич из подъезда. — А пока что дак чаю зайди хлебни. В жару самый раз. Девчата на скорую руку сварганили… Хотя ты уже пива хватил. Ну и зря: теперь будешь потеть. И раскиснешь…. Я вот все собираюсь спросить…

Себастьян прислонился к стене и смежил глаза в полусонном блаженстве:

— Валяй, хер Кузьмич.

— Не хер, а товарищ Кузьмич! Хоть я и знаю, что по-вашему «хер» означает. Но, если еще назовешь меня хером, я конвой позову из лагеря, когда ты, в сотый раз, нахлебаешься пива или еще какой дряни, и прямым ходом пойдешь на «губу». Уловил?.. Вижу, что уловил.

Кузьмич закурил, отвернувшись от Себастьяна.

— Хер Кузьмич! Ох! Пожалуйста, дайте простить! Прифычка, дизер нигорошо!

— Да, хотел вот спросить, а теперь настроения нету, — обернулся к нему Кузьмич и заметил у немца синяк под глазом. — Кто это тебе фонарь засветил?

— А, латерне…Фонарь… «Лисапета, шмякнулся!»

И улыбнулся извинительно.

— «Лисапета»… Что-то я сомневаюсь, чтоб так шмякнуться с велосипеда! Наши, наверно, подвесили? Или, может, это Ванюшка Панин тебе заехал? У него не заржавеет! Его красавица тут штукатурит?

— Да тут я, тут, дядя Ваня! — в оконном проеме второго этажа появилась девушка в спецовке. — Как чуть что, так сразу Ванюша Панин! А Ванюша тут ни при чем! Рыжий сам напросился!

— Напросился за дело или по дурости? — строго глянул Кузьмич на девушку.

— Ого! Да еще как за дело!

— Никак опять из-за тебя, синеглазая? — нахмурился Кузьмич.

— Не из-за меня, а я сама! А Ваня ни при чем! Это я ему врезала в глаз! А что мне было делать, дядя Ваня? Мы с Надей танцуем, а он все меня хватает и хватает! Я сказала, чтоб он отцепился, что он папку убил моего, а теперь танцевать со мной лезет! Ну и толкнула его…

— И он успокоился?

— Куда там! Раздухарился! Стал кричать, что если б они победили, то он приказал бы меня привести к нему! Я бы вот тут, перед ним, стояла, и он бы делал со мной, что хотел!

— И тут появился Ванюшка твой? — прищурился Кузьмич.

— Ванюша с Костей рамы вставляли на втором этаже, — появилась в окне девушка вторая. — А Рой этот ваш на велике Ванюшкином катался и где-то, наверно, упал… неудачно. А оттого, что мы его толкнули, синяка бы не было.

— Ты все понял? — посмотрел Кузьмич на подошедшего Вальтера.

— А, чепуха, — махнул рукой Вальтер и дал команду заканчивать работу и строиться в лагерь.

— Дак выходит, что он сам на кулак напросился. Жаль мне его: старательный парень. Но замашки нацистские в голове еще бродят… А вы, красавицы! Кто вам разрешил в рабочее время танцы устраивать?

— Дак мы ж только вальсик один. На заводе радио «Березку» заиграло, концерт по заявкам был. Дак всего ж один вальсик, дядь Вань. Мы штукатурили и танцевали. И все по-тихому было хорошо, если б рыжий не привязался.

— Он тут всем говорит, что в Берлине его ждет красавица Анхен! — сказала девушка вторая. — Если ждет, то нечего таращиться на нас!

— Одно другому не мешает, — ухмыльнулся Кузьмич.

А Себастьян в это время погрузил в короб телеги обрезки разных досок и реек, что заранее припас, сказал кобылке «лос» и рядом пошел.

— Видал, Кузьмич! Он с нашей кобылой уже по-своему шпрехает! — пошутил бригадир Суровикин. — Но лошадку жалеет: всегда норовит в тенек поставить, чтоб не перегрелась да не закипела.

— А кому это он отходы повез? — спросил Кузьмич.

— Да старухе одной. Ландаренчихе-бабке. Она как-то ведро упустила в колодец, а он и достал. И теперь помогает во всем. Вот на зиму дрова запасает. Дети ее в партизанах погибли, а мужик на войне…остался.

А. Литвинов.

Извините, комментарии закрыты.